Оранжевый круг

В сельской больнице, куда привезли Лоти, дежурный врач, выслушал сбивчивый рассказ о случившемся, назначил промывание желудка и ещё какие-то процедуры, но прямо сказал, что потребуется серьёзная операция, которую в условиях местной больницы сделать невозможно, а по сему, надо ждать главврача, который и выпишет направление в районную лечебницу. Был канун рождества, и больничка была полупустой. Лоти поместили одного в огромной палате — больные разбежались по домам. Вот уже несколько часов он горел, как в огне. Не помогали жаропонижающие, и влажные простыни, которые постоянно меняла Лула. Горело всё внутри. Казалось, бушевал костер, раскалёнными углями прикасаясь к нежным тканям гортани, желудка, печени, и как в проснувшемся вулкане, раскалённая лава медленно опускалась по многострадальному кишечнику, как по руслу небольшой горной речки. Сознание вдруг возвращалось и Лоти, найдя маленькую руку Лулуди, виновато улыбаясь, повторял:»Атхадилем, Луло… Камлем те даравав ла… « (просчитался я, Лула, хотел напугать её…)
В другой раз открыв глаза, он попросил: „Дема лубяница! Ся пхабол андрэ!“ (дай мне арбуз — всё горит внутри).
-“Кай те аракхэс акана лубяница?» (Где же найдёшь зимой арбуз?) , — вздыхала Лула. Райка настаивала, чтобы Лула прилегла и немного вздремнула, а она посидит возле больного? Очень она переживала за дочку, вспоминая, как они вдвоём тащили, поднимали и укладывали Лоти на телегу, а ведь ей скоро рожать? «Те аракхэл ла о Дел!» (спаси её, Господи) , — молилась Райка. Казалось, ночи не будет конца…
Осмотрев утром больного, главврач, поднятый Райкой из тёплой супружеской постели, вдруг заторопился, стал писать какие — то бумаги, одновременно рассказывая ночному сторожу, где найти, наверняка ещё не проспавшегося водителя местной «скорой помощи» — грузовика «трехтонки», крытой брезентом, с двумя лавками и местом для носилок на борту. Здоровенный санитар, похожий на тургеневского Герасима, вместе с водителем и больничным сторожем положили Лоти на носилки, и через минуту «скорая», громыхая всеми рессорами и амортизаторами по бездорожью, неслась к старенькому желдорвокзалу, вытряхивая всю душу из бедной Лулуди, прятавшей где-то  на животе сопроводительные бумажки, выданные врачом, и Райки, которая, не доверяя верзиле-санита ру, сама придерживала Лоти на носилках.
За окном стоял декабрь, но когда стихали порывы сильного колючего ветра, дышать было легко, ведь сибирские морозы переносятся гораздо легче, чем где-нибудь  в средней полосе. На перроне маленького сибирского полустанка теснилось очень много людей, пытавшихся согреться на морозе, разминая озябшие ноги, прохаживаясь мимо наваленных кругом чемоданов, узлов, сумок и баулов. Дети носились по платформе, играя в «казаки — разбойники». Вся привокзальная площадь была, как бы наполнена легкой дымкой марева, возникшего от горячего дыхания многолюдной и многоликой толпы. Клубы паровозного дыма известили, наконец, о приближении поезда и сразу всё пришло в движение, перемещаясь на край платформы. Кое-кто уже держал в руках чемоданы, чтобы успеть забраться в вагон раньше других. Рёв охрипшей сирены крытого брезентом грузовика, с надписью «скорая помощь» и красным крестом, намалёванном на борту, огласил привокзальную площадь и зарулил прямо на платформу. Санитар долго объяснялся с начальником поезда, размахивая перед его носом выписками, направлениями, проездными документами и, подхватив вместе с водителем и проводником носилки, расталкивая народ, затащил Лоти вместе с Лулой и Райкой в переполненный вагон.
Савка и Милош, приехавшие поздравить Мелеву с Рождеством Христовым, с ужасом взирали на следы «мамаева побоища“. Убедившись, что от матери, находящейся в обморочном состоянии, получить сколько — ни будь вразумительные объяснения случившемуся так и не удастся, они обратились к соседям и, стремглав, помчались в больницу. Врач коротко обрисовал безрадостную картину, и братья устремились на вокзал.
На перроне было тихо и пусто. Дежурный по вокзалу объяснил, что единственный поезд, останавливающийся на полустанке ушёл полчаса назад. -:“Девла, Девла! Со кэрдян ту, аменца, Девла?» (О, Боже! Что ты наделал?) , — зарыдал Савка, уткнувшись брату в плечо.
В вагоне было тесно, и может быть поэтому, не холодно, а даже душновато. П роводник помог переложить Лоти с насилок на жёсткую лавку, потеснив ворчавших пассажиров, а Райка ловко навесила на торчавшие крючки
Свою шаль, и получилось отдельное купе, как в современном «СВ», только лавка была очень узкой, и присесть рядом с больным стало возможным лишь после того, как проводник принёс деревянный ящик, честно служивший ранее тарой для чего-то  очень нужного в 
Хлопотливом хозяйстве старого проводника. Лоти дремал и бредил в забытьи, тяжело дыша, вздыхая и всхлипывая. Райка в очередной раз приложила к его горячему лбу влажное полотенце, задёрнула «полог шатра» и пошла «укладывать“ Лулу, которая корчилась от боли в животе и спине, пристроившись на краешке лавки напротив. Её, конечно же, сильно растрясло в грузовике, да и тяжести натаскалась изрядно!“Девла, ажютисар амен!“ (господи, помоги нам) , — молилась Райка и просила людей потесниться, чтобы уложить беременную на лавку и соседи ей охотно помогали. Кто-то, увидев на полу пятно, предположил:-“Бедняжка, воды отошли!“ Лулу уложили на лавку, откуда-то появилось тёплое ватное одеяло, и пригревшись, подтянув ножки к животу, она задремала. Проводник привёл из соседнего вагона пожилую женщину, сказавшуюся повитухой, или акушеркой? Райка, наконец, тоже нашла себе местечко и присела, вытянув сильно отекшие за сутки ноги. Кто-то протянул ей кружку с горячим чаем. Поезд набрал ход, и колёса беззаботно отстукивали, считая стыки рельсов, свою незатейливую песенку. Райка прикрыла глаза, и в ушах зазвенело, подлаживаясь к стуку колёс:»Делу ив, тай ви перэл… делу ив, тай ви перэл… делу ив… «
Лулуди стонала во сне, ей было холодно и жарко. Сон её был не спокойным, тревожным. Боль в спине не утихала, а ещё совсем занемели руки от тяжёлой сумки с овощами и хлебом — её сегодняшний зароботок на базаре. С неба падал снег — тот самый! Ярко светил фонарь на столбе, и от его луча снег таял, обнажая ярко зелёную траву, усыпанную ландышами, васильками, пурпурными маками, золотыми одуванчиками и белоснежными ромашками. Она швырнула тяжёлую сумку и бросилась в этот оазис, в этот оранжевый круг.- „Саворэнгэ Ивенд, а мангэ Тамна!“ (у всех зима, а у меня весна) , — и на лице появилась слабая улыбка. Это был её оранжевый круг!
Её и Лоти, и больше ничей!. Лула упала в цветы, прижимаясь к ним всем телом, ласкала, гладила, целовала и лелеяла их, как матери лелеют маленьких деток. Ароматы весны наприч одурманили её светлую головку и без того измученную свалившимся на неё горем. Наконец, она подняла глаза — вокруг падал снег, только снежинки превращались не в мотыльков, летящих на свет, а в больших и маленьких птиц, круживших в лучах света, собирающихся в огромную стаю и несущихся, издавая страшные звуки, прямо на неё.
Лулуди стало страшно, и она хотела оказаться поближе к свету, она протягивала к нему руки, ища спасения. Вдруг, ей на плечо опустился жаворонок и, глядя прямо в глаза, спросил:“Сар акхарэн ту, щеё?“ (как зовут тебя, милая?) Лула сразу узнала своего Лоти, хотела взять жаворонка в руки, но он выпорхнул из её рук и полетел ввысь, к свету. Очень высоко взлетел жаворонок, долетел до самого фонаря, обжёг об его огонь свои быстрые крылышки и камнем упал к ногам любимой. Лулуди с испугом смотрела, как обезумевшие птицы взвивались в вышину. Огромная чёрная ворона, перестав махать крыльями, остановилась перед Лулой:“Фери муро щав шога чи хохавел!“ (только мой сын никогда не врёт!) , — простонала она и упала на землю, даже не попытавшись подняться к свету.
Проснулась Райка от истошного крика Лулуди. Засуетились все, но командовала бабка — повитуха. Появились чистые простыни, полотенца, проводник принёс ведро кипячёной воды, Райка суетилась, чтобы не было лишних глаз и бегала от одной постели к другой, поправляя и меняя влажные салфетки на груди и голове Лоти, который так и не приходил в себя. Трудно сказать сколько уже прошло времени, но было видно, что Лула совсем выбилась из сил. Схватки то, вдруг начинались, то внезапно заканчивались Бедную девочку, заставляли напрягаться и тужиться, не давали засыпать, когда отпускала боль. На соседней койке хрипел и стонал Лоти. Очнувшись на мгновение, он принял подошедшую Райку за Лулу и прохрипел:-“Атхадилем Луло! Камлем те даравав ла!“ (просчитался я, Лула! Хотел напугать её). Так продолжалось несколько часов, когда вагон огласил звонкий крик новорожденного.
-“Мальчик!“,- оповестила повитуха с такой гордостью, как будто сама родила первенца. На измученном Райкином лице появились слёзы и она побежала сообщить радостную весть молодому папаше. Лоти лежал спокойно, вытянувшись на лавке, рука свисала на пол. Райка взяла его за руку, и ужас на мгновенье сковал её — рука Лоти была ледяной, не живой… Глаза были открыты, но жизни в них уже не было. Райка судорожно шаря в карманах юбки, достала своё маленькое зеркальце и приставила к носу Лоти — Лоти был бездыханен… Судорожные рыдания сдавили горло, но Райка сильно, до крови закусила губу, чтобы криком, не дай Бог, не напугать Лулу. Осторожно, на цыпочках и почти не дыша, она отошла от покойного, как бы, боясь его разбудить.
А у Лулы открылось сильное кровотечение. В голове поезда проводник отыскал какого-то врача, и они вместе с повитухой боролись за жизнь Лулуди. Врач сделал уколы, но силы оставляли Лулу и жизнь медленно угасала в ней.
-“Кончилась милая“,- пробурчала повитуха.
-“Примите соболезнования“,- погладил по плечу Райку доктор и пошёл в свой вагон.
-“Крик сыночка, видать, слыхала все-таки, улыбалася сердешная!“,- добавила повитуха, вытирая платком пот со лба. Райка бледная как полотно простыни, молча стояла, прислонившись к стене, не понимая, что происходит на самом деле и боясь даже взглянуть в сторону дочери.
Только монотонный перестук колёс разрушал установившуюся в вагоне мёртвую тишину и, вдруг, как церковный набат, зазвенел мощный, разрывающий всем грудь и сердце голос Райки. Её рыдания, вой и причитания были слышны и в соседнем вагоне. Она билась головой об стенку, целовала окровавленные простыни, целовала любимые глазки, целовала маленькие холодные ножки и спрашивала ответа
У Бога:»Со кэрдян ту Девла, кам дав ту армая? Андо ек дес лян о траё мурэ глатенго? Гуряйле ле дуй голумбя анде ек дес? Апо пхен, Сар мангэ те траив акана пе кадя люмя.
Мангав ту, Девла! Аба ле ви муро траё, кэ гэлятар туте муры парамичи, ай ме нащи би лако те траив… « (что сделал ты, господи? Боюсь, проклятия сорвутся с губ! В один день забрал ты жизнь моих детей! Улетели из родного дома в один день два голубя, разве это справедливо?
Тогда скажи, Господи, как мне жить на свете? Прошу, Господи, забери и мою жизнь, ведь „моя сказка“ теперь у тебя, а я не смогу без неё жить!)
Громко заплакал новорождённый, и Райка, опомнившись схватила его на руки и стала ходить с ним по коридору взад и вперёд, но малыш плакал всё сильнее.
Она пыталась успокоить его, раскачивая вверх-вниз, вправо-влево, рёв только усиливался, и тогда, в конец растерявшаяся бабушка, сунула внуку в маленький ротик свою сисю — плач прекратился и ребёнок заснул.
Вот так я и родился.

07.05.2009, 893 просмотра.

Имя

E-mail

Тема

Комментарий

Оценка

Код подтверждения