Formusic → События → Архив → Цыгане → Петр Деметр - заслуженный артист России → Повесть "Нет повести печальнее на свете" → Лоти и Лулуди
Лоти и Лулуди
Архив → Цыгане → Петр Деметр - заслуженный артист России → Повесть "Нет повести печальнее на свете"
Савка и Лоти, чтобы не вызывать лишнего шума, выкатили мотоцикл со двора, не заводя мотора и остановились метрах в пятидесяти от дома, а Милош уже уехал на вокзал доставать билеты на ближайший поезд.
Лоти, прислонился к дереву, так, чтобы ему было хорошо видно полог шатра, а Савка, устроил «наблюдательный пункт» у большого сарая и, нещадно дымя сигаретой, наблюдал за домом. Во дворе было темно и только снег, отражаясь в луче мерцающего уличного фонаря, сверкал синеватыми блёстками, и темнота двора казалась тихой и торжественной. «Сар те дав ласа дума? Со те мотцав?»
(как мне с ней разговаривать? Что сказать?) , — вздыхая,
думал Лоти. Из шатра донеслось Райкино контральто:
«Бистэрдем пала туте по скамин муро дикхло! Пале трубул те жяв котце… „ (вот, из-за тебя забыла на спинке стула свою шаль! Опять надо идти туда). И, действительно, полог шатра распахнулся, и вышла Райка, слегка покачиваясь, направилась к дому. На мгновенье полыхнул яркий свет, и снова стало темно, дверь закрылась. У Лоти застучало в висках. У него были считанные минуты, и, выскочив из-под укрытия дерева, он помчался в шатёр.
Он уже представлял, как испугается при его появлении Лула, а, может быть, даже станет кричать и звать на помощь, будет плакать. В ушах звенел её голосок:“ Ме дарав! Чи жянав! Мури Дей лела те родел ма … „ (я боюсь!
Не знаю! Мать будет искать меня…) Лоти распахнул полог шатра, и Лула вскрикнула от неожиданности.
-“Ме традавтар!“ (я уезжаю) , — выпалил Лоти с разбега. Лула стояла смущенная, широко раскрыв карие испуганные глазёнки. -“Айди, нашас туса! Ме камав те авес мури ромни, те кэрас обяв, те траис анде муры церра!»
(пошли со мной! Поедем вместе! Я хочу, чтобы ты стала моей женой, мы сыграем свадьбу, хочу, чтобы ты жила в моём шатре) , — торопливо, задыхаясь от волнения, говорил Лоти, и его обычно тихий и хрипловатый голос звенел, как церковный колокол. У Лулы зашумело, закружилось в голове, закружился маленький коврик, пришпиленный большими булавками на брезентовую стену шатра, закружился и сам шатёр, вместе с пуховыми подушками и периной, она отчётливо увидела рыдающую и рвущую на себе волосы Райку, которая с минуты на минуту могла вернуться в шатёр, она видела перед собой Лоти, с пылающими глазами, и понимала, что не сможет без него дальше жить… «Нашас!“ (едем!) , — твёрдо сказала Лулуди, и, накинув шаль, крепко схватила Лоти за руку и потащила из шатра:-»Айди май сыго! (идём скорее).
Зная ворчливый характер своего «Харлея», Савка завёл его, когда увидел взявшихся за руки, бегущих к нему Лоти и Лулуди. Усадив Лулу в коляску, Савка сел за руль, Лоти ловко, как на коня, вскочил на заднее сидение, и мотоцикл лихо рванул с места, направляясь прямиком на Ярославский вокзал. Поезд отправлялся через пять минут. Выхватив у Милоша билеты, наскоро распрощавшись с братьями, которые на своём «Харлее“ прибудут домой не ранее чем через неделю, Лоти и Лула запрыгнули в вагон. Поезд медленно набирал ход, увозя их к новой жизни…
Что ждёт их впереди?.. Те дел ле о Дел бахт (пусть пошлёт Бог им счастья!) …
Мелева, примостившись возле шатра на видавшей виды табуретке, чистила картошку, грея заодно на солнышке свои старые кости. Она до сих пор не снимала с себя чёрные одежды, на её голове, по- прежнему был завязан чёрный платок. На душе было тревожно:“Диляйля муры щей! Фери со муля лако дад, а вой аба ля пескэ кар!“ (совсем сдурела моя доченька! Не успел умереть отец, а ей надо замуж!) В лесу было тихо, и Мелева услыхала приближающиеся шаги раньше, чем увидела на тропинке Лоти, держащего за руку светловолосую девушку в широкой, цветастой юбке, умело сшитой из чудесной ткани, которой Мелеве раньше не приходилось даже видеть. -“Дробойту мамо! Кадя сы муры Лулуди! Аме нашлямтар!» (здравствуй, мама! А это — моя Лулуди! Мы «убежали», прямо со свадьбы). Мелева, оторопев, долго смотрела на молодёжь, и после затянувшейся паузы, без тени улыбки, а даже наоборот, обжигая их своим ледяным взглядом, наконец, произнесла: «Накхэн анде цера“ (заходите в шатёр). Лула, засучив рукава шёлковой белоснежной курточки, спросила:“Ажютив ту, бибо?“ (я помогу Вам?) -:“Ме коркого!» (я сама!) , — решительно прозвучало в ответ.
Весть о том, что молодая цыганочка из известной и уважаемой, среди цыган, семьи убежала с кочующим цыганом, стала главной сенсацией «цыганской почты». Дёрди, не давно освободившийся из лагеря, и, до сих пор тщетно разыскивающий Райку, сразу понял, почувствовал сердцем, что цыгане рассказывают о его Лулочке, о его маленьком белокуром чуде, которое он не видел, более десяти лет. Узнав от цыган, где может находиться Райка, Дёрди, без особого труда благополучно прибыл в подмосковный посёлок. Райка вскрикнула от неожиданности и громко зарыдала, когда увидела на пороге, абсолютно седого, с лысиной во всю голову, пожилого человека, с такими родными и по- прежнему озорными, синими, как море, глазами. «Ту сан, Ваня?“,- только и успела крикнуть она и бросилась к нему на грудь. Она верила, она ждала — вот он и приехал! Райка была счастлива! Прямо здесь, стоя на пороге, они решили, что завра же поедут выручать своё дорогое чадо, и Райка достала из кармана юбки скомканную телеграмму с адресом, посланную Лулой, с первой же остановки поезда.
Лоти очень волновался, встречая Райку и Дёрди на вокзале:-“Со кэрэн вон манца?“ (что они сделают со мной?) , — думал он, прохаживаясь по перрону. Райка первая выскочила из вагона и, прямиком к Лоти! Не успев даже раскрыть рта, он получил звонкую пощёчину, и не известно, чем бы всё это закончилось, если бы, не подоспевший Дёрди, который ухватив Райку за руку, пытался её успокоить.-“ Ме сым лако дад, о Дёрди. Пхен та мангэ, со акана те кэрав туса? атярес, кэ пала касаве дели мударэнпе ле Ром?“ (я её отец, Дёрди. Ну, и что мне с тобой теперь делать? Ты, хоть понимаешь, что за такие дела убиваются цыгане?). -“ Эртисар манн, Како! Кэ чи чордем ла, аме нашлямтар! Ви ме, ви э Лула ажюкэрас тумен, те мангас эртимос!» (извините меня! Я её не украл! Мы убежали! Лула и я, мы ждём Вас, чтобы прсить прощения) , — не поднимая глаз, но решительно возразил Лоти. Устроившись по- удобнее на телеге, они ехали по лесной дороге, и Лоти клялся, что сильно любит Лулу, что только категорический отказ, и он с мольбой посмотрел на Райку, заставил его нарушить закон, что, как только они войдут в шатёр, он снимет со стены икону и забожится, что не тронул их дочь, и не тронет, пока не получит их родительского благословения. Райке понравился парень, и она подумала, что он и в правду, без памяти влюблён в Лулуди. Слушая одухотворённую речь Лоти, Райка поглядывала на Дёрди, и вспоминала, как в юности сама побежала за своим Ванечкой, ни сказав никому ни слова. «Яблоко от яблони… „, — подумала и улыбнулась будущая тёща. Подходя к шатру, они увидели, как над полыхающим костром суетилась Лула, кидая на раскалённую железку куски парного мяса. На пеньке, рядом с костром, в большой эмалированной миске красовались мелко нарезанные и уже нещадно политые подсолнечным маслом, помидоры, огурцы, зелёный лучок, на деревянной дощечке лежали вымытые пучки укропа и петрушки. Увидев Райку, Лула бросилась к ней, обхватив обеими руками её крепкую шею, уткнулась лицом в её большую, тёплую грудь, пытаясь скрыть набежавшие слёзы, а Райка слёз не скрывала. Они долго стояли, прижавшись друг к другу, не произнеся ни слова.
-:“Бариля муры щей!.. Айди манде, те дикхав пе туте!“
(совсем выросла моя дочь! Иди ко мне, дай хоть посмотреть на тебя!) , — громко сказал Дёрди, прерывая объятия дочки с матерью. Лула отстранилась от Райки, и помутневшими глазами посмотрела на мужчину. Доброе, улыбчивое, избороздённое глубокими морщинами лицо, с большим шрамом на переносице, совсем мало седых волос на голове и озорные, лукавые, ярко сияющие на солнце, синие глаза… Лула сразу вспомнила глаза!
-:“ Ту сан, Тате?“ (Папа?..) , — кинулась она в его объятья, и снова слёзы брызнули из глаз, но это были слёзы радости, и Лулуди уже не прятала глаза
-:“Ме сым! Тё Дад, о Ваня!“,- сквозь слёзы шептал Дёрди, прижимая голову дочери к груди, и гладя её шёлковые белокурые волосы так, как он делал это много раз в своём слишком долго затянувшемся и тяжёлом сне.
Лоти стоял в сторонке, боясь не ловким жестом нарушить эту сжимающую сердце картину. Вышла из шатра Мелева. Лулуди отстранилась от отца и стояла рядом, опустив глаза. Лоти бегом побежал в шатёр и через минуту выбежал с иконой Николая Угодника в руках, он подошёл, взял за руку Лулу и они опустились на колени перед родителями:-“Солахав ле Девлескэ, ай ви туменгэ, кэ
Тумари щей вужи, кэ чи асбадем ла! Мангав баро эртимос кэ нашлямтар. Ме камав ла Сар ле Девлес, ай те арэсала ла муро васт, чи май траив пе люмя.“ (клянусь перед Богом и перед Вами, что ваша дочь невинна! Прошу прощения, что мы убежали. Я люблю её, как Бога, и если когда- нибудь трону её пальцем, не будет мне жизни на земле).
Повисла звенящая пауза. Дёрди и Райка переглянулись. -“А ту муры щёворы, со май пхенеса аменгэ?» (а ты- доченька, что нам скажешь) , — спросил Дёрди.- «Ме камав лес, Тате!“ (я люблю его, отец!) , — ответила Лула, потупив глаза.-:“Дарадя ту? Зораса ингэрдя?“ (ипугал тебя? Силой увёз?) , — закричала Райка.
-:“Ме зуралес камав лес, Дале!“ (я сильно люблю его, мама!) , — повторила Лулуди, и посмотрела Райке прямо в глаза. Подошла Мелева:
-“Ме сым лески Дей, э Мелева! Те авен бахтале!“ (я его мать, Мелева! Счастья Вам) , — сказала она, -“Туме пхенена пески ворба, фери муро щав чи хохавел!“ (последнее слово, конечно за Вами, но мой сын не врёт) , — закончила она, указав пальцем на икону.
-“Со те пхенав?“, — немного смущаясь, начал Дёрди,-“Чи сам аме Китайцы! Ром сам аме! Чордян! Нашадян!- Романес кэрдян — те авес Бахтало! Соде касаве обява кхэлде ле Ром!“ (что сказать? Не китайцы мы! Цыгане! Украл, увёл девку по-цыгански, честно — размолодчик! Сколько таких свадеб сыграли цыгане!) , и Дёрди взял из рук Лоти икону:
-“Те траин кэтане экшел бэрш анде воя ай букурия“ (чтобы жили они вместе сто лет в радости и счастье) , — и дал им поцеловать икону. Со слезами на глазах, икону взяла Райка:-“Кадя камлян ту, Девла? Наис тукэ, Девла!
Те дел туме о Дел Бахт!“ (ты так хотел, Господи, спасибо тебе, Господи! Пусть Господь даст Вам счастье) , — и, рассмеявшись, добавила:-“Ай, пущава ме тутар пала мури щей, жямутря!“ (а спрошу я у тебя за свою дочку, зятёк!)
Мелева, сколько её не уговаривали, наотрез отказалась от большой и шумной свадьбы, уповая на то, что её траур ещё продолжается. Кончилось тем, что Лоти привёз из ближнего села священника, и батюшка обвенчал молодых прямо в шатре. За столом молодых поздравляли Дёрди, Райка, Мелева, Савка, Милош, да ещё и сельский батюшка, который с удовольствием остался погулять на цыганской свадьбе. Когда, после многочисленных поздравлений и пожеланий молодым, Савка предложил выпить на помин души отца, Дёрди попытался напомнить Мелеве заснеженный вагон, колонну женщин — арестанток, охраняемых собаками, красную шаль, но Мелева, ссылаясь на возраст и совсем дырявую память, говорила, что ничего этого не помнит. Дёрди раздосадовался, но не надолго, и чтобы снять напряжение, рассказал, как в лагере однажды заболел повар, и он — Дёрди вызвался заменить его. Надо было печь пирожки! Тесто он кое-как замесил, а вот придать ему форму пирога, не получалось никак, и тогда, ужасно разозлясь, он с силой швырнул этот кусок теста об стол, и… получился очень правильной формы, красивый блин! — так он научился печь пироги!. Смеялись все от души. Лоти запел отцовсую“Дел о ив, тай ви перэл“, и все хором дружно поддержали его. Ещё выпили, запели весёлую, Райка спела, русскую, и совсем не по погоде“ Ой, мороз, мороз“, когда пела и плясала Лулуди, на круг выскочили Савка, Милош, а затем Райка и Дёрди. Мелева сидела на своей табуретке, и если бы,
Лоти был счастлив. Любимая и всё более желанная Лула была рядом с ним, вместе с ним! Он никак не мог насладиться вдоволь её ласками. Под разными предлогами, убегали они в лес, где, оставшись, наконец, вдвоём, предавались восторгам любви, и мягкая, шёлковая, с изумрудами трава была их брачным ложем. Вот и сегодня…
По летнему тёплая майская ночь будоражила воображение, дурманила лесными запахами. Где-то рядом с шатром, понзительно кричала и выла кошка, не желавшая, видимо, сдерживать порывы любовного экстаза. В шатре было душно, да и Мелева ворочалась с боку на бок, и можно было догадаться, что она не спит. Лоти потихоньку поднялся и, поманив пальчиком Лулу, вышел из шатра. Ночная прохлада приветливо протянула ему свои ласковые руки. Шалунишка ветер нежно трепал, только что распустившиеся листочки берёзы, и нашёптывал им
Лоти возвращался из райцентра удручённым. Теперь, когда он стал женатым человеком, ему особенно нужны были деньги: он видел в мечтах, как они заживут с Лулой в отдельном собственном доме, молодая хозяйка будет ждать его с нетерпением после работы, и вкусный запах паприкаша он учует ещё с порога, а в долгие зимние вечера Лула будет ему читать толстые интересные книжки…
Сегодня ему вновь не удалось заключить договора. Никто из директоров не заинтересовался его предложением. В последнее время жили все тревожно и напряжённо, ведь
Хозяева выделили им две небольшие комнаты, и в крайней, самой маленькой, обитали Лоти и Лулуди. Лоти заехал во двор, распряг и поставил лошадь в стойло, засыпал ей овса, и стряхнув с шапки- кубанки снежок, который выпал нынче аккурат на Покров день, вошёл в избу. Мелева спала на диване, отвернув лицо к стене. Он на цыпочках, чтобы не разбудить мать, прошёл через комнату, приоткрыл дверь в спаленку, и увидел, сразу развеселясь, такую картину: посреди комнаты стояли два стула, на одном из которых лежала лулина шубка, а на втором — большая пуховая подушка и на ней стоял школьный глобус, видимо, одолженный у соседей, и смешно закутанный в пуховый платок, который совсем недавно Лоти подарил жене.
Лола подходила сначала к одному, затем к другому стулу.
В руках у неё был листок, вырванный из детского альбома для рисования, на котором было
Лоти, не выдержав, тоже расхохотался:“Со же ту кэрэс, муры парамичи?“ (что же ты творишь, моя сказка) , — сквозь смех, повторил он ласково слова, не раз слышанные из Райкиных уст, когда та обращалась к дочери. -»Сытював те драбарав, ай, Сар пхенен эл гаже, кэрав пескэ «квалификация» (учусь гадать, а как говорят русские, обретаю «квалификацию»,- ничуть не смутившись, ответила Лула и бросилась к нему на шею, не выпуская листок из рук.
«Айди бешь те хас!“ (иди, садись ужинать) , накрыв на стол, позвала Лулуди свекровь. -“Чи жяв. Дукхал ма о шеро» (не пойду. Голова болит) , — ответила Мелева и снова отвернулась к стене. Вот, приблизительно так, на протяжении уже почти полугода, общались свекровь и сноха. Бедная Лула старалась во всём угодить, приветливо улыбалась, одевала юбку, которая, как ей казалось, могла понравиться Мелеве больше других, называла её «Мамо, Дале“ (мамой) , следила за тем, чтоб самовар был всегда горячим, готовая в любую минуту подать ей чай. Ходила гадать на базар, и очень
успешно — приносила домой хлеб, овощи, и даже мясо, а однажды, принесла красивый платок, но Мелева не захотела принять подарок. Лоти всё это видел и страдал, не раз пробовал вмешаться и
Мелева, скорее всего, и сама не знала, за что она невзлюбила невестку. Её раздражало всё: светлые волосы и маленькие ямочки на белоснежном улыбчивом лице, складная фигурка и маленькая ножка, гибкие руки, нежно извивающиеся в танце и красивый голос. Может она завидовала, ревновала? Может злилась, что Луле всё так легко даётся? Что её балует судьба?-:“Камлемас ме те дикхав пе лате, со сас Вой те авел, те дикхлясас андо траё кодо, со ме дикхлем!» (хотела бы я посмотреть на неё, какой бы она стала, если б видела в жизни то, что видела я) , — ворчала Мелева, глядя исподлобья. Она, видимо, осознавала, что портит сыну жизнь, но такой уж был у неё характер, ведь не зря же называли её в молодости «Дикаркой».
Приближалось рождество — тот самый светлый праздник, который в каждой цыганской семье праздновали, не смотря на достаток и материальное благополучие.
«Те бикинес о поштин, ай те кэрэс о „Кричуно“ (продай шубу, а справь рождество) , — гласила цыганская поговорка.
У Лоти было прекрасное настроение: работа над большим заказом подходила к концу, и в канун рождества он появится дома с хорошими деньгами. За Лулу он был спокоен, так как она осталась дома вместе с Райкой, приехавшей недавно, ведь Лулуди готовилась стать мамкой.
Правда тёща привезла недобрые вести, рассказав, что её мужа Дёрди и брата Ромку забрали в армию и уже отправили на фронт.-“Трубул те нашас варикай май дур“ (надо убегать куда-нибудь подальше в Сибирь) , — думал Лоти, напевая свою любимую“Дел о ив, тай ви перэл“.
Длинными холодными ночами Лулуди и Райка шептались, лёжа в постели:“Надо уезжать в город и там спокойно рожать“,- говорила мать,-“Конечно, не в Москву, там не спокойно, и бомбёжки бывают, и вообще, народ немного успокоился, только когда услышал по радио речь Сталина“.-“ Но Лоти нельзя в город, и потом он не захочет оставить мать“,- возражала Лула.-»Как ты можешь с ней в одном «шатре», ведь она не разговаривает, а шипит, как змея, не даром, что их зовут «Сапогони!“,- размышляла вслух Райка. -“Апо со те кэрав, ле нямуря — сы нямуря! Чи родес ле, коркогэ аракхэнпе» (а что поделаешь, родственников не выбирают?) , — вздыхала Лула. — «Трубулас те кандес муро муй, те на жяс кал Молдовая!» (надо было слушаться мать и не выходить за кочующего) , — и разговоры продолжались до утра, и не было в них никакого толку.
Сегодня был канун рождества и настроение было приподнятое.Запекались в русской печке большой гусь и две курицы. Мелева примостившись на краешке стола, пила чай, мусоля в беззубом рте, маленький кусочек сахара. Ждали Лоти, и Лулуди с Райкой торопились приготовить его любимый «савияко». Стол им уже был не нужен, так как тесто на этот сладкий, с творогом и изюмом пирог, желательно не раскатывать на столе, а растягивать на руках, и тогда оно становилось совсем тонким и нежным.
Процесс этот был трудоёмкий, тесто рвалось, приходилось заделывать, образовавшиеся маленькие дырочки, и разгорячившиеся «кондитеры» ссорились, покрикивая друг на друга: «Со цырдес кадя зуралес? Чи сан о Гитлеро?“ (чего ты тянешь так сильно? Ты же не Гитлер!“,- орала Райка.
-“Ай ту на цырде песте, андекхтан манца! Атунчи анклел аменге!“ (а ты не тащи на себя вместе со мной, тогда у нас и получится) , — отвечала Лулуди, не поддаваясь матери.
-“Ханпе, сар чапладе гаже, ай ви траин сар ле гаже. Ся тумаро кырдо гажикано!“ (ругаетесь, как сумасшедшие! И весь Ваш Род!.. — Живёте.., как не цыгане!) , — крикнула, вдруг, Мелева, с силой бросив стакан на пол, и он разлетелся на мелкие осколки.
После внезапного взрыва в комнате наступила тишина, нарушенная криком Мелевы, в голову которой полетело тонкое и ажурное тесто, ловко брошенное Райкой точно в цель. Взбешённая Мелева резко вскочила и вцепилась в Райкины волосы, выбивавшиеся из под нарядной цветной косынки. Райка попыталась сделать то же самое, но у неё в руках оказался лишь чёрный платок, обнажив лысую голову Мелевы.-“Амаро кырдо гажикано, дав буле ме тё муй? Муро дад — о Ишван Барвало, те курэл во тут! Ай туме, ле молдовая жювале! Ту халян о траё мура щяко, пхури лугни! Ту сан о Гитлеро, те чумидес ма анде бул!» (наш род не цыганский, моего отца знают цыгане во всём мире и называют Ишван «богатый», т.е. «известный», а вы — вшивые «молдовая“! А ты, старая блядь, испортила жизнь моей дочки! Ты — Гитлер!) , — выкрикивала, вырываясь из цепких рук Мелевы, Райка, приукрашивая свою речь отборными и трудно переводимыми, даже на такой богатый и великий русский язык, словами. Бедная Лула металась между свекровью и матерью, пытаясь их разнять, а Райка всё время старалась повернуться так, чтобы защитить Лулу, оберегая её животик. Наконец, силы у обеих иссякли, объятья ослабли и совсем
разжались. -“Мангэ гряца те бешав туменца пала ек скафеди“ (мне противно сидеть с вами за одним столом) , — сказала Мелева, и с угрожающим видом доставала из духовки красиво запёкшиеся деликатесы, и выбрасывала их прямо на снег, оставляя по всему двору следы босых ног, из которых струйкой сочилась кровь — она поранила ногу о стекла разбитого стакана, но в пылу гнева, даже и не заметила. -“Те бешел о жюкэл туса пала тири скафеди»
(грязным собакам место за твоим столом) , — не сдавалась Райка,- «Аба чайлилян? Жя пашлюв акана телай тири кхандюни перина, ай пхандав тё магриме муй“ (наелась? А теперь иди ляг под свою вонючую перину и закрой свой поганый рот. Мелевиной перине завидовали все цыганки, и стерпеть такую обиду, просто не было уже никакой возможности:“Муры перина кхандюни? Кай кидем ла мурэ вастенца? Порого-ка порого!“ (моя перина вонючая? Да я собирала её своими руками — пёрышко к пёрышку!) , — взвился голос Мелевы до самого потолка.-“Аканаш сыкавава ме тукэ, кхандуни! Коркого ту сан кхандуни!» (сейчас я покажу тебе, вонючая! Сама ты, дрянь вонючая) , — и Мелева схватила со стола огромный нож, которым недавно резала капусту, и с силой проткнула сатиновую наволочку перины. Она крутила острое лезвие и разрезала скользящую наволочку почти по всей длине. Мелева сильно тряхнула раненную перину и из неё полетел и посыпался пух. Форточка была приоткрыта, дверь осталась настежь распахнутой, и сквозняк весело гонял пушинки, поднимая их к потолку, расстилая на крашенном полу, унося вихрем на двор, создавая причудливую картину — белого на белом. В пуху было всё: стол, посуда, занавески и стены и одежда, висевшая на прибитых к ним гвоздиках… В пуху были волосы и ресницы, пух лез в нос, уши и попадал в рот.
Не сговариваясь, они стали ползать по полу, пытаясь собирать пёрышки и пушинки, но всё было тщетно, их становилось всё больше и больше… Обессиленные, они уселись на полу, утопая в мягких «сугробах». Мелева нагребла возле себя целую горку лебяжьего пуха, и очень скоро на окутавшем её белоснежном, пушистом «ковре“ появилось большое, не высыхающее красное пятно — просочилась кровь из пораненной ноги.
С утра выдался лёгкий хрустящий морозец. Солнце проглядывало из-за туч, но было пасмурно, и быстро завечерело и в деревне на столбах, как недозрелые жёлтые груши, засветились электрические лампочки. У Лоти на душе было радостно и тепло — сейчас он увидит свою маленькую Лулку, по которой он так соскучился, поцелует, потом возьмёт её руку и приложит к своему сердцу, а там, под тулупом, в большом кармане лежат, завёрнутые в платок деньги!.. Они теперь смогут построить свой дом!
Заведя старенького Муршу, который верой и правдой служил ещё покойному Ёшке, в конюшню, пошёл к дому, вытащив из-за пазухи тёплую шерстяную шаль — подарок матери. Снег слепил глаза, но Лоти увидел на снегу красные пятна. Не было никаких сомнений — это были следы крови, и вели они прямо в дом! В голове застучало и закружилось… -“Лула! Со кэрдяпе, Девлале!Сой туса, пирамичи муры?“ (что случилось, Господи! Что с тобой, моя сказка!). Он торопливо пошёл к крыльцу, но обо
-»Акэ тукэ Сэрбэторя! Те авел бахтало о Кричуно… « (вот тебе и праздники! Пусть будет счастливым рождество?.., — весь дрожа и всхлипывая бормотал Лоти, забираясь на крыльцо. Дверь в комнату была распахнута настежь, и перед глазами Лоти сразу открылась вся панорама цыганского „куликовского сражения“: Мелева сидела на полу, сверкая чёрными раскосыми глазищами, чёрный платок валялся рядом, обнажив седую, лысую голову, и всё вместе это утопало в огромной куче белоснежного пуха, пропитавшегося пятнами алой цыганской крови. Лоти стоял, глядя на мать, бледный, как полотно и не мог вымолвить ни слова. -“Со ажюкэрэс! Мударде ма ле ром!“ (чего ты ждёшь? Убили меня цыгане!) , — закричала Мелева, обращаясь к сыну. Она с трудом выбралась из пушистого плена, сняла со стены икону Николая Угодника, и, размахивая ею вокруг своей лысой головы, начала причитать, сильно завывая, стала проклинать Лулу, Райку, весь их Род. Потом она схватила сына за руку, поставила перед собой на колени, и заставила поцеловать икону:“Дав ту армая! Те дикхес ту манн мули, жи тагара, те кинес мангэ гропошово, те амболделпе андо гропошово тё Дад о Ёшка — те на мареса ту пехка жюкля, те на сыкавеса ла ле Кинге шелеса, Сар трубул?» (я тебя заклинаю: «чтоб ты увидел меня сегодня мёртвой! чтоб ты купил мне завтра гроб. Чтоб перевернулся в гробу твой покойный отец, если ты не побьешь свою „собачку“, не „поучишь“ её мокрой верёвкой, как положено?- завывала Мелева и, размахивая иконой, кричала, указывая на Райку:“А кадя пхури лугни мек те траделтар-де ворта, жипун чи мудардем ла» (а эта старая блядь пусть убирается, пока я её не убила). Райка вскочила с места, и подбежав к Мелеве, так сильно тряхнула, ухватив за плечи, что икона выпала у той из рук и упала на пол. Лоти видел страшные, пылающие глаза матери, испачканную пухом и кровью одежду, растерзанную и неуёмную Райку, плачущую, притулившуюся на стульчике Лулу. Он бросился вперёд, пытаясь разорвать клубок, и с силой оторвав Райку от матери, толкнул её на постель.
Райка вскрикнула и Лула побежала к ней, а Лоти, ухватив её за руку, вдруг, не рассчитав силы, со всего маху, ударил её по лицу. Лула обеими руками обхватила лицо, и слёзы брызнули из глаз, просачиваясь сквозь стиснутые пальцы.
Райка налетела на Лоти, награждая его тумаками, а Мелева снова ухватила её за волосы. Лула плакала, сидя на табуретке:- «Не так уж и больно, но очень обидно! Мой любимый, мой ласковый, ни на кого не похожий, самый хороший и дорогой мой — Лоти, ударил меня! Но ведь он нарушил свою клятву?», — шептала она, — «Девлале, со авела аменца? Со те кэрас, Девлале?“ (Господи, что с нами будет? Что нам делать, помоги, подскажи, Господи?).
Лоти ещё раз попытался разнять женщин, и не добившись успеха, выбежал в сени, схватил огромную бутыль с соляной кислотой, которая осталась не использованной в работе, и подняв её над головой, устрашающе громко закричал:“Аба доста! Даран ле Девлестар!“ (довольно! Побойтесь Бога!). Женщины, оторопев, на несколько секунд расслабили руки, но тут же, с ещё большим остервенением, вцепились друг в друга.-“Мамо!»,- крикнул Лоти, и Мелева увидела помутневшими от злости глазами, как её маленький Лоти, любимчик покойного Ёшки, красивый и сильный, заботливый и ласковый, Лоти, прислонился к горловине бутыли и сделал несколько глотков… СОЛЯНОЙ КИСЛОТЫ!..
07.05.2009, 1170 просмотров.